ВЫСТАВКА «БИОГРАФИЯ: МОДЕЛЬ ДЛЯ СБОРКИ»
Баби Бадалов
РАБОТА:
Вся жизнь - поиск языка
Смешанная техника. 2019

«Я хочу быть никем. Когда ты никто — ты свободен. Меня больше трогает "1001 ночь" Пазолини, чем история моей жизни». Автор этих слов, Баби Бадалов, родился в маленькой горной деревне в Азербайджане, откуда уехал учиться в Баку с тем, чтобы оттуда еще в советское время, не имея прописки, перебраться в Петербург. Позднее, уже в 1991 году, он переселился в Сан-Франциско, а затем в Нью-Йорк для того, чтобы через Турцию вернуться вновь в Баку. Прожив здесь некоторое время, Бадалов отправился в Англию, но позднее вернулся в Петербург, а затем минуя Финляндию, Германию, Бельгию, обосновался в Париже… В семье его говорили на двух языках: на азербайджанском, языке его отца, и талышском, языке небольшого меньшинства иранского происхождения, к которому принадлежала его мать. Однако любимым для Баби был, да и поныне остался русский язык. Позднее, в ходе своей кочевой жизни, он открывал себя всем тем языкам, в ареале которых ему оказывалось жить — в первую очередь английскому и французскому.

Именно язык, а точнее языки, их смесь, и стали основным материалом его художественной работы. В основе же ее — переоткрытая Бадаловым древняя практика dodaqdəyməz, импровизационной вокальной поэзии, произносимой без касания губ друг другом. Предметом ее является наличный опыт — поэт-рассказчик описывает то, что попадает в поле его повседневности, весь заключенный в ней ресурс ассоциаций. А поскольку жизнь Балалова лишена укорененности, то и субъективность его раскрывается в его искусстве как многосоставная, гибридная. При этом разнородность, а подчас и конфликтность составляющих его личности нейтрализуются его пребыванием в состоянии постоянной промежуточности и незавершенности. Такие персонажи — теоретики культуры называют их трикстерами, — всегда ни тут и ни там: они обитают в промежутке между позициями, определенными и предписанными законом, обычаем, условностями или ритуальным порядком. В творчестве-автобиографии Баби это предъявляется буквально — он человек дороги, беженец, и по мере его перемещения из одной страны в другую в его поэзию входят все новые реалии, как и новые слова и выражения все новых языков.

Единственное устойчивое, чем располагает художник-трикстер, — так это его артистическое амплуа. Драма личного существования представляется оправданной и выносимой, если она сама приобретает статус искусства. Как писал глубокий знаток карнавальной культуры Михаил Бахтин, генерируемое позицией трикстера отстранение само по себе создает вокруг этого персонажа особое эстетическое пространство: «Плут, шут и дурак создают вокруг себя особые мирки, особые хронотопы. Это лицедеи жизни, их бытие совпадает с их ролью, и вне этой роли они вообще не существуют».

Без этой роли и этого пространства не возможна не только макароническая dodagdeymez Бадалова, но и его визуальная практика, представляющая собой конвульсивное стихийное рисование на подручных материалах (в блокнотах, ресторанных меню, казенных анкетах и т.п.) и коллекционирование купленных на рынках или подобранных на свалках объектов банальной материальной культуры. Именно этот материал, любовно собранный в ходе его странствий и сопровождающий его в них, используется им в его работах. Баби щедро раздаривает свои фетиши памяти, включая их в свои инсталляции, как и одаривает слушателей своими поэтическими импровизациями, которые суть раздаривание времени собственной жизни, своей биографии. В подобном ритуальном освобождении от привязанности к вещам и своей персоне Жорж Батай усматривал залог восстановления интимной связи с миром и с сакральным: «Давать означает приобретать власть... Субъект обогащается благодаря своему презрению к богатству».

Made on
Tilda