ВЫСТАВКА
ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ
01 декабря 2017 — 28 января 2018
куратор: Виктор Мизиано
сокуратор: Дарья Пыркина
Взгляни! Лишь призраки вокруг!
Все, что утрачиваешь, вновь возвращается!

Зигмунд Фрейд «Толкование сновидений»

«Дом с привидениями» – таково название выставки, которая предназначена стать основным экспозиционным событием 3-ей сессии масштабного проекта Государственного центра современного искусства (совместно с ММОМА, Еврейским музеем и центром толерантности) «Удел человеческий». Подобно названиям предыдущих, уже состоявшихся выставок настоящего проекта – «Избирательное сродство» и «Не думаешь ли ты, что пришло время любви?» – данное название тоже заимствовано, только на этот раз оно отсылает не к одному, а сразу ко многим произведениям литературы, театра и кинематографа, которые имели аналогичное название. Так, уже само название выставки, призванной тематизировать диалектику памяти и забвения, несет в себе память о самом себе.

Мотив привидения, видения или призрака для европейской культуры неотторжим от опыта памяти и исторического сознания. Ведь «крот истории», ставший для западной философии от Гегеля и Маркса до Жака Деррида метафорой становления истории, восходит к шекспировскому «Гамлету», в котором главный герой, услышав идущий из-под земли голос своего покойного отца, восклицает: «Ты славно роешь, старый крот!». И вскоре, как известно, мертвый король призраком являет себя сыну, неся ему правду о сокрытом прошлом и взывая к отмщению в настоящем. Призрак таким образом напрямую связан с разрывом во времени: он появляется непременно из прошлого с тем, чтобы изменить наше представление о настоящем. «Порвалась дней связующая нить. Как мне обрывки их соединить!», – таково, как известно, еще одно легендарное гамлетовское восклицание. Восстанавливать «распавшуюся связь времен» – это, собственно, и есть писать историю, осмыслять и интерпретировать прошлое.

Однако мотив привидения — и шекспировский призрак тому каноническая иллюстрация — неизменно несет в себе нечто жуткое и пугающее, отталкивающее и постыдное. И это закономерно: ведь призрак всегда связан с травмой, которая сама по себе есть также понятие историческое. Ведь травма всегда отсылает нас к чему-то, что было в прошлом, но всегда тем не менее присутствует в настоящем, хотим мы это признать или нет. И если мы не признаем это или, как говорил Фрейд, вытесняем его, то оно возвращается к нам в виде «жуткого», в виде призраков и привидений. И поскольку окончательному изгнанию призраки прошлого не поддаются, то цель современной культуры, прошедшей за минувшее столетие через драмы и преступления, должна, как утверждал Деррида, сводиться к тому, чтобы воздать этим призракам должное, сделать так, чтобы они смогли найти себе приют в гостеприимстве памяти. «Человечеству — писал он – дорого обходится неосмысленное сосуществование с призраками, но ему дорого обходится и мысль о том, что с призраками можно покончить». Отсюда столь важное для недавних культурных дискуссий понятие постпамяти (Марианна Хирш), то есть удерживание и культивирование современными поколениями живой памяти о событиях, которые они лично не пережили.

Наконец, привидение – сама этимология этого слова! – отсылает нас к видению, к акту перцепции, которое, однако, также неотделимо от памяти и от знания. Так, Григорий Козинцев, работая над своим гениальным «Гамлетом», отмечал, что призрак мертвого короля у Шекспира видят те, кто его помнит, а те, кто его забыл, не видят. Отсюда настоящая выставка, осмысляя призрачную и травматическую природу памяти, не может обойти вниманием и то, что прошлое является нам в образах, но для того, чтобы увидеть образы, мы должны иметь опыт их видения, то есть знание и память того, что есть искусство. Отсюда же не удивительно, что произведения – особенно фотография и видео — могут одновременно быть и свидетельствами, и искусством.

Однако, обретая возможность видеть призраков, мы таким образом даем им возможность видеть и нас. Но так ли легко выдержать взгляд привидения? А если сказать иначе: насколько способны мы видеть или воссоздать в памяти образ, отсылающий к некогда пережитой травме? Ведь память о травматичном событии переживается обычно болезненнее, чем переживалось некогда само это событие! Этого, естественно, хочется избежать! Или же как можно представить то, что масштабом своей травматичности превышает возможности своего адекватного представления? И не будет ли наиболее адекватным способом изобразить его — избежать его прямого изображения?

Таковы проблемы и задачи, парадоксы и противоречия, с которыми столкнулись все чуткие и глубокие авторы, бравшиеся за тематизацию травмы и памяти, знания и забвения.

Виктор Мизиано
Раздел первый
Раздел второй
Раздел третий
Made on
Tilda