ВЫСТАВКА «БИОГРАФИЯ: МОДЕЛЬ ДЛЯ СБОРКИ»
Недко Солаков
РАБОТА:
ЧТО ЕСЛИ...
Бумага, сепия, тушь. 2019
Родившись в Болгарии в 1957 году, Недко Солаков принадлежит к поколению, пережившему конец социализма в начале своего профессионального пути. Общественные преобразования потребовали от уже сформировавшегося художника, живописца-монументалиста, выпускника софийской Национальной художественной академии, существенного пересмотра намеченных им творческих и жизненных траекторий. И хотя успех на международной сцене пришел к нему довольно скоро, катастрофические события конца 1980-х во многом определили его мироощущение и авторскую поэтику. Ведь опыт внезапной утраты казавшихся незыблемыми устоев неизменно оставляет чувство хрупкости и условности любых форм жизни. Отсюда отождествление с обновленным настоящим оказывается неполным, реальность воспринимается отстраненно, а граница между бытием и небытием, реальным и иллюзорным оказывается крайне условной. «Что было бы, если бы я стал моллюском, чучелом гуся, горным кристаллом, снежинкой, спектральным излучением или же материалом, устилающим этот пол…?» – читаем мы в тексте, открывавшем раннюю, 1996 года, инсталляцию Недко Солакова, программно названную им «И это тоже я…» (This is me, too…). «Что, если…» — не менее программно назвал художник и свою созданную специально для настоящей выставки работу, в которой развернул двадцать три по большей части невероятных событийных перспективы для себя и окружающего его мира.

Эти двадцать три фантасмагорических сценария подтверждают, что самозабвенный рассказчик Недко Солаков рассказывает не только то, что реально имело место, и не только то, что могло бы состояться, но по большей части то, чего никогда не было и не могло быть никогда. Отсюда оправданно предположить, что творчество Солакова узнает себя в особом типе рассказа — волшебной сказке. Однако сказка, как показал выдающийся литературовед Владимир Пропп, вышла из мифа и ритуала, а потому имеет устойчивую повествовательную структуру и всегда так или иначе представляет инициацию, т.е. приобщение героя к сакральному. В историях же Недко, в самом деле, легко просматриваются инициационные сюжеты: его герои — а чаще всего это он сам, — приобщаются к чему-то, что находится за пределами возможного. Только вот следует он к этой цели всегда совершенно неожиданными и невероятными путями: связь с ритуалом здесь не столько нарушается, сколько десакрализируется.

Встав на путь освободительной профанации, Солаков открывает свое искусство смеху. Пропп, изучавший также и смеховые ритуалы, заметил, что магия смеха исходила из того, что мертвые в загробном мире не могут смеяться, смех характерен только для живых. Смех понимался как жизнедатель, то есть как явление, не только сопровождающее жизнь, но и создающее ее. Отсюда витальность и полнокровность искусства Недко, в котором с помощью смеха ниспровергаемые устои жизни оказываются подверженными вечному возвращению, возрождению в обновленном ином виде.

Раз пережив крушение общественного порядка, гарантировавшего незыблемые основания жизни и ее предзаданные траектории, Солаков не склонен слепо принимать на веру посткоммунистическую идеологию стабилизации. Его сознание предпочитает постоянно удерживать себя в том пережитом им эсхатологическом моменте, когда один порядок рухнул, а новый еще не заявил о себе, отставляя в потенциальности бесконечные варианты развития событий. Поэтому Недко Солаков, вынужденный некогда прервать биографию восходящего к успеху члена Союза болгарских художников, решил связать свою новую биографию с воспроизводством ситуации состоявшегося биографического конца и еще не начавшегося начала, переживая эйфорическую и карнавальную открытость судьбе в ее многоликости и вариативности.


Made on
Tilda