Таус Махачева
Россия
THE HUMAN CONDITION
artistic director of the project: Viktor Misiano
National Center for Contemporary Arts
Moscow Museum of Modern Art
Jewish Museum and Tolerance Center
В работах Таус Махачевой художественное творчество встречается с культурно-антропологическим исследованием. Предметом же ее интересов — как художественных, так и исследовательских — является ее родной Дагестан, его самобытные традиции и жизненный уклад, его, как говорят антропологи, габитус. Уклад и традиции в традиционном обществе (а именно его обычно изучает культурная антропология) — это то, что позволяет человеку выделиться из природы, обрести социальность, осознать свою человечность. При этом именно к природе обращается традиционная культура в поисках образов, метафор, сакральных смыслов. Отсюда закономерно, что два эти начала — природа и культура — постоянно присутствуют в произведениях Махачевой. В одном из них мы видим живописные произведения на фоне горного пейзажа — пейзажа столь нарочито картинного, что воспринимается он не как реальность, а как еще одна художественная условность. В другом же мы видим, как человек имитирует повадки лошади, делая это столь точно, что возникает подозрение, что это дрессированное животное имитирует человека, пытающегося имитировать животное. В одном из своих ранних перформансов Махачева наносила на свое лицо изощренный орнамент, а в другом, более позднем, придавала кулинарным изделиям вид художественных объектов. Так, следуя установкам культурной антропологии, она показывает, что природы самой по себе не существует, природное нам известно ровно в той мере, в какой его описывает и изображает человек. Природа — это совокупность знаков.

Отсюда закономерно, что в целом ряде работ Махачева обращается к основополагающей знаковой системе — к языку. Язык же, как известно, принято делить на письмо и речь, где первое есть очевидное порождение культуры, а второе — нечто укорененное в человеческой телесности, в живом опыте, то есть в природе. Именно к речи и отсылает настоящая работа Махачевой. Ведь «Вабабай, вададай!» — это транслируемое репродуктором устное восклицание, звучанием которого, собственно, и исчерпывается настоящая работа. Распознаваемого же конкретного значения у данного речевого высказывания очевидно нет. Это — как говорит художница — некий «возглас вне времени», это «какие-то слова, прорывающиеся из прошлого и памяти, но крайне живые слова». И действительно, в нашем воображении реплика эта может отсылать к неким реально существующим, но незнакомым языкам, к самым разным традициям и пластам культуры, к фольклору, к авангардному абсурдированию и т. п. Следовательно, если речь суть эквивалент природы, а письмо — культуры, то настоящая работа, подобно другим произведениям Махачевой, показывает, что речь и природа не предшествуют культуре и письму, но создаются ими. Об этом в свое время писал Жак Деррида, настаивая, что устное высказывание подчинено письму, так как оно не столько отсылает к референту, сколько к другим знакам. Более того, своеобразие настоящего возгласа — его потенциальное смысловое богатство при отсутствии конкретного значения — может быть объяснено еще одним соображением Деррида. «Вабабай, вададай!» узнает себя в том, что французский философ называл протописьмом (archi-ecriture), то есть письмом, которое есть условие письма. Своим предельно простым жестом Махачева приобщает нас к состоянию языка, когда он как бы только родился, но еще не оформился, он уже мелодично звучит, но еще не артикулирован, так как пока еще находится между природой и культурой.

Наконец, как свидетельствует художница, в ее работе этот протоязык звучит голосами «плотных и твердых дагестанских мужчин». То есть звучит он из некого определенного места — места, изучению которого Махачева посвящает свое творчество. Таким образом, работа ее о том, что каждое место самобытно и неповторимо, но в каждом есть некий исходный базовый уровень, который оно разделяет со всеми другими местами. Назовем его протоместом.

Виктор Мизиано
Made on
Tilda